Неточные совпадения
«Бе-е-ги, бе-е-ги! — с усилием, словно косноязычный, залепетал замиравший охотник, — родимый, береги!» Ермолай выстрелил…
раненый беляк покатился кубарем по гладкой и сухой траве, подпрыгнул кверху и жалобно
закричал в зубах рассовавшегося пса.
Самгину показалось, что толпа снова двигается на неподвижную стену солдат и двигается не потому, что подбирает
раненых; многие выбегали вперед, ближе к солдатам, для того чтоб обругать их. Женщина в коротенькой шубке, разорванной под мышкой, вздернув подол платья, показывая солдатам красную юбку,
кричала каким-то жестяным голосом...
Самгин свернул на Сергиевскую, пошел тише. Здесь, на этой улице, еще недавно, контуженые,
раненые солдаты учили новобранцев,
кричали...
— Ну, что уж… Вот, Варюша-то… Я ее как дочь люблю, монахини на бога не работают, как я на нее, а она меня за худые простыни воровкой сочла.
Кричит, ногами топала, там — у черной сотни, у быка этого. Каково мне? Простыни-то для
раненых. Прислуга бастовала, а я — работала, милый! Думаешь — не стыдно было мне? Опять же и ты, — ты вот здесь, тут — смерти ходят, а она ушла, да-а!
Я видел, как упало несколько человек, видел, как толпа бросилась к Страстному и как в это время в открывшихся дверях голицынского магазина появилась в одном сюртуке, с развевающейся седой гривой огромная фигура владельца. Он
кричал на полицию и требовал, чтобы
раненых несли к нему на перевязку.
В другой раз собака подала мне застреленного бекаса; я взял его и, считая убитым наповал, бросил возле себя, потому что заряжал в это время ружье; бекас, полежав с минуту, также улетел, и даже
закричал, а
раненая птица не
кричит.
И он подступил было к Нюте с тем, чтобы силою взять от нее младенца, но та, как
раненая волчиха, крепко прижав дитя к своей груди, впилась в Полоярова такими безумно-грозными, горящими глазами и
закричала таким неистово-отчаянным, истерическим криком, что тот струсил и, здорово чертыхнувшись, бросился вон из квартиры.
Лукашка, бледный как платок, держал за руки
раненого чеченца, и
кричал: «Не бей его!
Ничего нельзя было понять. Валились вокруг убитые и
раненые, люди метались, ища прикрытия. Лес быстро и мерно тикал невидимыми пулеметами, трещал залпами. Командир, задыхаясь,
крикнул...
— Это ошибка… Он был убит на месте… Рядом с ним стоял на верху сопки — это было у Ляндинсяна — начальник его штаба полковник Ароновский. Силою взрыва шрапнели он был отброшен далеко от отца… В это время поднимался на сопку ординарец отца, сотник Нарышкин, и вдруг увидел столб пыли и падение двух офицеров. Полковник Ароновский, по счастью, не
раненый и не контуженный, вскочил и
крикнул: «Генерал убит, носилки!..»
Так эта падаль, которая не чувствует, как ступают по его лицу, — наш Джордж! Мною снова овладел страх, и вдруг Я услыхал стоны, дикие вопли, визг и крики, все голоса, какими вопит храбрец, когда он раздавлен: раньше Я был как глухой и ничего не слышал. Загорелись вагоны, появился огонь и дым, сильнее
закричали раненые, и, не ожидая, пока жаркое поспеет, Я в беспамятстве бросился бежать в поле. Это была скачка!
— Убитых — сотни!
Раненых! —
кричит Соловьев.
— Онуфриев! Дядя Онуфриев! — узнав солдата,
закричала Милица, стремительно бросаясь к
раненому.
— Братцы, да где же наш капитан? — хотел он
крикнуть ближайшим солдатам и в ту же минуту два дюжие австрийца наскочили на него. Уже блеснуло лезвие сабли над головой юноши, но чья-то быстрая рука изо всей силы ткнула штыком в одного из нападавших и тот, обливаясь кровью, упал в общую кучу
раненых и убитых.
— Доктора!.. —
кричал Рукавицын, стараясь поддержать
раненого в полусидячем положении. — Не пугайся, Степан, ничего… Бог даст, пройдет…
— Ты куда? Вернись! Куда ты идешь? —
закричал я рекрутику, который, положив под мышку свой запасный пальник, с какой-то палочкой в руках прехладнокровно отправлялся за повозкой, повезшей
раненого.
«Что стали! берись!» —
крикнул он, и тотчас же
раненого окружили человек десять, даже ненужных, помощников.
— Цел пока. Кабы не он, отбили бы. Возьмут. С ним возьмут, — слабым голосом говорил
раненый. — Три раза водил, отбивали. В четвертый повел. В буераке сидят; патронов у них — так и сеют, так и сеют… Да нет! — вдруг злобно
закричал раненый, привстав и махая больной рукой: — Шалишь! Шалишь, проклятый!..
Я забыл все — и турок и пули. Одному мне нечего было и думать поднять рослого Федорова, а из наших никто не решался выскочить на тридцать шагов, даже для того, чтобы поднять
раненого, несмотря на мои отчаянные вопли. Увидав офицера, молоденького прапорщика С, я начал
кричать и ему...
Только когда убивали или ранили людей, он морщился и, отворачиваясь от убитого, сердито
кричал на людей, как всегда, мешкавших поднять
раненого или тело.
Кучер Пьера сердито
кричал на обоз
раненых, чтоб они держали к одной.
На одной из станций он обогнал обоз русских
раненых. Русский офицер, ведший транспорт, развалясь на передней телеге, что-то
кричал, ругая грубыми словами солдата. В длинных немецких форшпанах тряслось по каменистой дороге по шести и более бледных, перевязанных и грязных
раненых. Некоторые из них говорили (он слышал русский говор), другие ели хлеб, самые тяжелые, молча, с кротким и болезненным детским участием, смотрели на скачущего мимо их курьера.
— Оооо!… Бросьте, ради Христа, —
закричал раненый; но его всё-таки подняли и положили.
Раненые, ожидая у палатки своей очереди, хрипели, стонали, плакали,
кричали, ругались, просили водки.
— Ай, нашему барину чуть шляпку не сбила, — показывая зубы, смеялся на Пьера краснорожий шутник. — Эх, нескладная, — укоризненно прибавил он на ядро, попавшее в колесо и ногу человека. — Ну вы лисицы! — смеялся другой на изгибающихся ополченцев, входивших на батарею за
раненым. — Аль не вкусна каша? Ах, вороны, заколянились! —
кричали на ополченцев, замявшихся пред солдатом с оторванною ногой. — Тое кое, малый, — передразнивали мужиков. — Страсть не любят!